По миру разошлась шутка американского профессора Уоррена Бенниса, который сказал, что фабрике будущего понадобятся только два работника: человек и собака. Человек нужен, чтобы кормить животное. А задача последнего — не подпускать «двуногого» к оборудованию. Образ, конечно, складывается яркий и запоминающийся, однако представить, что такое производство будет работать в реальности, сложно. Да, сегодня на промплощадках всё активнее появляются новые технологии и системы, основанные на искусственном интеллекте. Но заменят ли они людей?
Вопрос о том, реально ли передать часть управленческих решений в добыче искусственному интеллекту, стал ключевым в дискуссии, прошедшей в рамках деловой программы Mining World Russia — 2026. Участие в обсуждении приняли специалисты добывающих предприятий, а также разработчики профильных систем.
Как и стоило ожидать, ответы получились разными. Представители вендоров отметили, что уже сегодня ИИ может очень многое. Так, управляющий директор холдинга «Экспанта» (ООО «Экспанта») Илья Измайлов рассказал, что у компании есть успешные кейсы внедрения систем, и эти достижения подтверждены отзывами и благодарственными письмами заказчиков. Например, управление печью Ванюкова на заводе ПАО «ГМК «Норильский никель» уже сейчас идёт в автоматическом режиме — это один из проектов «Экспанты».
Руководитель цифровой трансформации производственного блока «Алроса ИТ» Екатерина Белинская предложила развести понятия. Если речь идёт об управлении конкретным агрегатом или технологическим процессом, то да, ИИ с такими задачами отлично справляется — на рынке есть достаточно примеров. В основном они касаются сквозных технологических цепочек, когда нужно учитывать результаты предыдущего передела и их влияние на последующий.
Но если шагнуть на уровень выше, к принятию стратегических решений, то таких примеров, по данным спикера, в отрасли пока нет. Хотя ИИ отлично справляется с задачами многофакторного анализа и учитывает различные сценарии развития, так что он становится хорошим рабочим инструментом. Но, можно ли передать ему принятие решений, пока вопрос.
Екатерина Белинская привела интересный пример. В качестве эксперимента перед ИИ поставили задачу открытия розничного магазина, выделив системе инвестиционный бюджет. До определённого этапа компьютер справлялся неплохо, однако споткнулся на вопросах логистики: не смог учесть взаимодействие нескольких стран и корректно рассчитать время доставки.
Чтобы выправить ситуацию, ИИ попытался срочно нанять сотрудников и остановил свой выбор на индусах. Если бы этот сценарий был реализован, то все деньги проекта ушли бы на то, чтобы доставить их к месту работы. В итоге с задачей система на справилась — магазин открыть не смогла.
«Сейчас ИИ плохо ориентируются в человеческих взаимоотношениях: психология — это то, с чем модели не справляются. Отвечая на поставленный вопрос (о готовности промышленности передать ИИ управленческие решения, — прим. ред.), скажу так: да, но пока в ограниченном масштабе. На уровне менеджмента его можно использовать как помощника, но никак не менять управляющую руку. Иначе придётся везти индусов обратно», — объяснила Екатерина Белинская.
И ещё момент: при наличии выверенных понятных численных данных, на основе которых и нужно принять решение, ИИ может ускорить процесс аналитики. Но если где-то есть белые пятна, датчики работаю некорректно или же есть большая «вилка», система ничего не исправит — она только ускорит принятие неверных решений.
Максимально консервативную позицию занял директор «Росгеологии» по информационным технологиям и инновациям Павел Соловьёв. По его мнению, ИИ действительно уже научился решать некоторые задачи быстрее человека. Однако ответственности за ошибку он на себя взять не может. Поэтому на ключевой вопрос дискуссии г-н Соловьёв ответил коротко: «Думаю, что нет».
Отдельной темой дискуссии стала роль заказчика в процессах внедрения систем на основе ИИ. Эту проблему обозначил директор по ИТ АО «Павлик» Иван Носко.
«Когда приходят ребята с проектом по ИИ, оказывается, что у них куча условий, например, они запрашивают «датасет» (структурированный и обработанный массив данных, подготовленный для анализа, построения гипотез или обучения моделей машинного обучения, — прим. ред.).
Есть очень неплохие решения по распознаванию керна. Но мы должны вложить в эту систему большой объём инвестиций, чтобы её дообучить — для нашего бизнеса это неприятная новость. Мы чувствуем, что прокачиваем бойцов, которые приходят к нам, чтобы внедрить какой-то продукт», — прокомментировал ситуацию Иван Носко.
Идея спикера в том, что такая работа должна как-то по-другому оплачиваться, потому что результат этой, по сути, совместной деятельности забирает себе вендор. И поэтому, говорит специалист «Павлика», ему и его коллегам из других компаний становится трудно аргументировать внедрение таких продуктов акционеру или топ-менеджеру, так что «главные амбассадоры» «нейронки» оказывается в «достаточно неловком положении».
«Получается, что мы выступаем в роли уже не просто заказчика, а партнёра, с которым разработчик реализует совместный кейс. Безусловно, он принесёт нам выгоду, но ведь мы в него и инвестируем совместно», — отметил г-н Носко, добавив, что если разработчик «обкатал» свой продукт на объекте добывающей компании, а потом вывел его на рынок, то заказчик тоже хочет получить свои «сладкие плюшки» за знания и экспертный опыт. Они могут выражены, например, в участии добытчика в платежах по подписке.
Советник генерального директора ООО «Гинтелл» Борис Курцев также обозначил конкретные сложности, с которым столкнутся разработчики, когда будут работать таким образом. Если вендор «поделится» с начала с одним заказчиком, потом со вторым, с третьим, то что же останется ему самому? Это во-первых. А во-вторых, однажды он неизбежно окажется со своими же конкурентами на «одной жилплощади».
«Вы тогда лучше купите вендора и используйте его возможности в своё удовольствие», — предложил Борис Курцев, отметив, что его компания нередко слышит от заказчиков идеи, подобные той, что высказал Иван Носко.
К тому же тут есть и обратная сторона. Выше Павел Соловьёв говорил о том, что не готов делегировать ИИ управляющую функцию, потому что ответственность за принятые решения всё равно останется на заказчике. Другое дело, если вендор возьмет на себя риски и покроет материальные затраты, если что-то пойдёт не так.
«Если уж делить риски по-партнёрски, то справедливо так же делить и достигнутый эффект в полном объё-
ме. Согласен ли заказчик отдать нам, скажем, 3% от выхода целевого компонента, доказанного с помощью нашего продукта?» — отметил Илья Измайлов.
В ответ Павел Соловьёв предложил аналогию. Если покупатель приобрёл у производителя автомобиль, который, по заверениям последнего, умеет парковаться сам, но в реальности попал в ДТП, кто несёт за это ответственность? Логично, что разработчик. А вот если владелец заработал на этой машине, когда подвёз попутчика, едва ли он должен делиться с продавцом этими деньгами. В случае внедрения цифровых систем ситуация похожая.
И здесь возникает закономерный вопрос. Может быть, заказчикам проще вообще не подключать к делу вендоров, а создать необходимый продукт силами собственных специалистов?
По наблюдениям Екатерины Белинской, рынок ещё не сделал окончательного выбора, свои преимущества есть у каждого варианта. На стороне вендоров — существенные ресурсы, возможность оперативного расширения команды. Зато добытчики обладают значительным экспертным опытом, они лучше знают собственные внутренние процессы, причём часто эта информация просто не может выходить за пределы компании.
И конкретно решения на основе ИИ недропользователи сейчас стремятся создавать самостоятельно — по наблюдениям специалиста «Алроса ИТ», на данном этапе это так. Причина в том, что большинство таких проектов сейчас находятся на стадии пилотирования, то есть речь идёт об экспериментах, и пока непонятно, выльются ли они в финансовые эффекты.
«Пилоты — очень удобный формат для наращивания экспертного опыта внутри компании, поскольку появляется возможность увидеть скрытые риски по инфраструктуре, инфобезу и так далее. Я остановлюсь на варианте собственных разработок — он удобен, когда мы пробуем что-то новое. А вот когда эти продукты станут чем-то понятным, отработанным, «коробкой», тогда мы пригласим вендоров», — считает Екатерина Белинская.
Примерно об этом же говорил и Иван Носко: нет смысла разрабатывать своими силами зрелые продукты, когда можно купить готовые решения, которые создатели будут ещё и поддерживать. Однако собственные R&D-центры (англ. Research and Development, исследования и разработки) крупные компании всё же создают — для тех самых экспериментов.
По словам Павла Соловьёва, представителям добывающей отрасли было бы куда проще оставить за собой только функцию квалифицированного заказчика — это была бы идеальная картина. Хотя отказываться от R&D полностью «Росгеология» тоже не планирует: «Это, скорее, гигиеническая потребность, которую мы не можем отдать на сторону».
Борис Курцев предложил разделить продукты на несколько типов.
Первый — небольшие системы, призванные облегчить решение рутинных задач на производстве. Если для создания таковых достаточно небольшой команды внутри добывающей компании, то можно обойтись и без профессиональных разработчиков.
Другое дело, когда речь идёт о программах второго типа — монументальном ПО. Опыт крупнейших зарубежных компаний, которые в конце прошлого века активно писали свой софт, показывает, что эти проекты оказались не слишком удачными: их пришлось или закрыть, или продать. Примерно та же участь постигла российские разработки, созданные профильными компаниями, но заточенные под конкретного заказчика. Иными словами, такая схема возможна, но это будет нерыночное решение: маловероятно, что оно когда-нибудь окупится.
Екатерина Белинская уточнила, что недропользователи, собственно, не всегда стремятся вывести созданный продукт на рынок, хотя идея монетизировать переданные вендору знания всё-таки есть — об этом мы говорили выше. Однако в ряде случаев добытчики просто вынуждены разрабатывать отдельные модули, потому что из-за специфики работы компании готовых вариантов просто нет.
«Всё зависит от того, какие куски заказчик себе забирает», — рационально отметил Илья Измайлов. Одно дело, когда заказчики используют свои компетенции для создания тех самых уникальных модулей.
«И совсем другое, когда они отбирают наш хлеб и нашу маржу, которая и так невелика. И тут хочется ответить русской поговоркой: зачем козе баян, она и так весёлая. Оставьте нам наш баян, мы сами будем на нём играть», — попросил специалист «Экспанты».
Кроме того, возник интересный вопрос: а чем, собственно, заказчик займёт собственную команду разработчиков, когда проект завершится? Вендор выполнит заказ и пойдёт дальше, оставив техподдержку, а что делать со внутренней структурой? И не повторяется ли сейчас история 15-летней давности, когда горные компании стремились создавать собственные проектные институты?
Конечно, в этом деле всё решает экономика. Отвечая на вопрос о том, что выгоднее: разрабатывать самим или приглашать вендора, — эксперты разошлись во мнении. Павел Соловьёв отметил, что на горизонте 5 лет сторонние продукты всегда будут дешевле. Иван Носко проголосовал за «здравый гибрид». А по мнению Екатерины Белинской, по деньгам легко может выиграть собственное решение.
«У нас был кейс, когда вместе с вендором мы разработали небольшой уникальный продукт для нашей компании. Как вы знаете, алмазодобыча в России — отрасль довольно ограниченная по числу игроков. И очень часто нам требуются продукты, заточенные под наше производство. Так вот, разработчик сделал его для нас, а дальше поддерживал и через некоторое время существенно повысил цены на лицензии. А другого решения на рынке не было. Так что такие вот локальные специфические собственные разработки выглядят абсолютно оптимально на горизонте и 5, и 10 лет», — высказалась эксперт «Алроса ИТ».
В прошлом номере журнала (№ 4 (58) 2026) мы приводили результаты исследования Kept (ООО «Кэпт Налоги и Консультирование»). Аналитики опросили специалистов 41 компании о ходе цифровизации в горной отрасли и в числе прочего выяснили, что сегодня заказчики чаще выбирают проекты с коротким сроком окупаемости. Только 22% компаний реализуют стратегические инициативы, ориентируясь на период более трёх лет.
Этот же тренд отметили и участники дискуссии Mining World Russia — и вендоры, и сами добытчики. Современный подход разработчики, опираясь на комментарии заказчиков, коротко описали так: «Нет эффекта — нет проекта». Если прежде в отрасли стремились вернуть инвестиции за три года, то сейчас заказчик хочет сделать это как можно быстрее — за год, а лучше даже раньше. Вендоры просто учатся жить в этой новой реальности, когда продемонстрировать эффект нужно за 3-4 квартала. По словам Павла Соловьева, примерно такими категориями сейчас и мыслят заказчики.
Илья Измайлов с грустной иронией заметил, что при текущей ключевой ставке компании могут просто «крутить деньги на овернайтах», получая экономический эффект, сопоставимый с тем, которого можно добиться в течение первого года реализации проектов, поэтому новые крупные начинания для отрасли сейчас редкость.
И здесь возникают очевидные сложности. Многие цифровые инициативы подразумевают внедрение непосредственно на действующем производстве, и иногда, чтобы проверить гипотезу, нужно выводить оборудование на грань возможностей. И здесь требуется плотное взаимодействие между поставщиком и заказчиком.
«Стремление к быстрым эффектам — это неоспоримая примета времени, причём в глобальном смысле. И, действительно, лучший способ доказать жизнеспособность проекта — это пилотирование. Денис правильно сказал, что работать приходится по-живому, потому что для нас есть такое понятие, как план, которым нас измеряют. И поэтому мы всегда рады предложениям по нивелированию этого риска: цифровым двойникам, системам моделирования и так далее», — отметил Иван Носко.
Представитель вендоров упомянул об одном спорном моменте этого партнёрства. Если экономического эффекта достичь не удаётся, разработчик своих денег не получает. Но в случае успеха может ли он рассчитывать на премию? Как правило, ответ будет отрицательный.
Принятую сегодня в отрасли стратегию участники дискуссии назвали «быстрыми победами». «Лучше много раз по разу, чем ни разу много раз», — так, по замечанию Ильи Измайлова, выглядит ситуация со стороны поставщиков решений. Сами же добытчики отметили, что корректируют принятый ранее план цифрового развития не от хорошей жизни, а под влиянием внешних обстоятельств, стараясь при этом не потерять достигнутых ранее эффектов.
Екатерина Белинская рассказала, что речь в данном случае идёт скорее даже не о сокращении бюджета, а о его перераспределении. Например, «Алроса» сегодня вкладывается в инфраструктуру, формируя таким образом базу для дальнейших шагов.
В условиях, когда отрасль не готова к масштабному делегированию управления искусственному интеллекту, когда бизнес выбирает «маленькие победы», а не долгосрочную стратегию, имеет ли смысл говорить о развитии роботизации в индустрии?
Удивительно, но участники дискуссии дружно назвали это направление перспективным и даже главным трендом современного этапа развития отрасли. Борис Курцев романтично предложил заглянуть в будущее, отметив, что мы, вероятнее всего, никуда не уйдём от добычи полезных ископаемых со дна морей и океанов, а также освоения лунных недр, и здесь на сцену однозначно выйдут роботы.
Павел Соловьёв отметил, что уже сейчас внедрение таких систем — это не дань моде, а насущная потребность, потому что это решение, которое «тащит все метрики наверх». Однако реальных кейсов у нас до сих пор не так много. Почему же?
Свои коррективы, напомнил Борис Курцев, внёс 2022 год. В Норильске был уже фактически подготовлен горизонт безлюдной добычи, однако задействованные в этом проекте поставщики техники ушли из России.
Кроме того, у нас есть пилот с роботизированными БелАЗами, но, подчеркнул Илья Измайлов, в таком формате он не даст значимых экономических эффектов — нужно масштабирование, а это капзатраты. «Поэтому требуется большая политическая воля».
Вот если бы разработчики и компании, которые внедряют на своих объектах такие решения, получили от государства некоторые преференции, ситуация могла бы измениться. В связи с этим Екатерина Белинская предложила вспомнить об опыте мирового лидера этого направления — Китая, где ГОКи уже на этапе строительства обретают необходимую инфраструктуру, причём получают на её возведение субсидии от государства.
«Мы же вынуждены тратить достаточное количество усилий и ресурсов, чтобы запустить в карьер те же беспилотные самосвалы, о которых уже мечтаем. Технология показывает эффекты, особенно в определённых условиях. Например, одна из наших площадок — это тёмный лес, медведи и два карьера.
И содержание вахтового посёлка — это огромные затраты. Если создать там парк роботизированных самосвалов, мы, конечно же, получим результаты. Другое дело, что всё это — наши изрядные усилия. И если здесь есть интерес государства, то хотелось бы, чтобы оно его проявляло каким-то понятным образом», — высказалась г-жа Белинская.
Иван Носко отметил, что добывающие компании, особенно те, которые, как «Павлик», работают в карьерах, сейчас ничто не мотивирует торопиться внедрять роботизированные системы. Да, отрасль обязательно придёт к этому, но не в краткосрочной перспективе. Мало того, что недропользователю нужно вложиться в создание инфраструктуры и отделить беспилотную технику от пилотируемой, так ему ещё придётся решать немало юридических вопросов, потому что в этой части по-прежнему очень много пробелов.
Касаются они, конечно, аварийных случаев. Допустим, наш беспилотный самосвал въехал в некоторое препятствие. Кто будет решать этот вопрос? А если он травмировал человека? Это ответственность производителя техники, разработчика ИТ-системы или главного инженера предприятия? В целом это касается любой роботизированной техники, в том числе и городского транспорта.
Эксперты сошлись на том, что нужно разбираться в каждом конкретном случае отдельно, тем более, что кейсы внедрения «беспилотников» единичны, и едва ли в ближайшее время такие объекты станут массовыми. Пока Илья Измайлов предложил расставить границы так: если робот работает по сервисному договору, то в случае ЧП ответственность несёт поставщик или интегратор, который реализовал комплексный проект.
А вот если заказчик купил исходные коды и что-то доработал в системе, то это уже его машина и его риски. В целом эксперты считают, что юридические вопросы будут доработаны, как только роботизированные машины станут более популярными в России.
Но вернёмся к началу. Отправной точкой дискуссии стал вопрос о том, готова ли добывающая отрасль в ближайшие три года передать цифровым системам часть управленческих решений на уровне производства. Чтобы охватить большее широкую аудиторию, организаторы провели соответствующий опрос. Результаты таковы: 47% ответили, что готовы, но только частично и под контролем человека. Правда, нашлись и 13% «технооптимистов», которые сказали, что такой переход неизбежен.
Причины осторожного отношения добытчиков к цифре и искусственному интеллекту мы назвали выше. Пока всё выглядит так, как будто горно-металлургическая отрасль готова к точечной роботизации, но не к глобальному делегированию ответственности.
Подготовила Анна Кучумова.
Спасибо!
Теперь редакторы в курсе.