Металлы высоких технологий: стратегия или лотерея?

Целую группу элементов сегодня объединила аббревиатура МВТ — металлы высоких технологий. К ним относятся не только нашумевшие РМ и РЗМ, но и, например, медь, вольфрам, никель. Под определение «редкие» они едва ли попадают, однако без них невозможно развитие авиастроения, электроники, энергетики, систем современного транспорта и ОПК. Все эти отрасли необходимы нашей стране для формирования того самого технологического суверенитета, о котором так много говорят на всех уровнях.

Только вот идея не в том, чтобы просто добыть и продать перечисленное сырьё — принципиально удержать его внутри национальной промышленной цепочки. Но решить эту задачу невозможно без активного государственного участия, уверен генеральный директор ОАО «Соликамский магниевый завод», председатель Ассоциации РМ и РЗМ Руслан Димухамедов. Эксперт считает, что пути у нас, на самом деле, только два: или всеобъемлющая стратегия — то, что сегодня называют «госпланом 2.0», или работа по принципу лотереи. Своим видением ситуации Руслан Рафкатович поделился на IX Всероссийском съезде геологов.

Конкурентные позиции российской сырьевой базы ВТМ

Мы часто говорим о богатстве российских недр. Если посмотреть на запасы редких металлов, то по объёмам мы точно попадаем в мировую пятёрку — конкретное место зависит от классификации. Например, по данным Минпромторга, мы находимся на втором месте в мире по запасам РМ и РЗМ, нас обгоняет только Китай. Кроме того, мы является одной из немногих стран, которые имеют возможность построить полноценную цепочку — пока это удалость лишь КНР.

Однако, если взглянуть на отечественную МСБ глазами недропользователей, то окажется, что в этой истории всё не так уж радужно: добывать эти полезные ископаемые оказывается трудно и дорого.

Руслан Димухамедов напомнил, что самый дешёвый литий обнаружен не в России, а на территории Южноамериканского треугольника. Лидер по запасам урана — Казахстан, меди — Чили и Перу, ниобию — Бразилия, танталу — Конго и Австралия. Спрос на ВТМ измеряется не десятками миллионов тонн, в отличие от, например, железа — это тысячи тонн, в ряде случаев сотни или десятки тысяч.

И сырьевой базы известных зарубежных месторождений определённо хватит на несколько веков. Яркая иллюстрация — месторождение Араша в Бразилии. По данным St George Mining, компании, которая разрабатывает этот объект, доказанные запасы здесь превышают 40 млн тонн. То есть одна Бразилия можем обеспечить этим редким металлом весь мир.

Вот с такими игроками придётся конкурировать российским проектам. По словам Руслана Рафкатовича, наши месторождения «входят в игру с врождёнными издержками». Почему? Да потому, что нам придётся работать с куда более бедными рудами, а чем ниже содержание полезного компонента, тем выше давление на экономику проекта. В большинстве случаев речь пойдёт о сложной технологии отработки: нас ждёт строительство рудников, непростая геология и тяжёлый цикл освоения.

Плюс к тому нередко месторождения ВТМ находятся в регионах с неразвитой инфраструктурой: нужно строить дороги, ЛЭП, жильё, подстраиваться под навигацию, и эти затраты составляют половину стоимости проекта, а то и больше. Ну и не забываем о том, что такие объекты находятся не на Черноморском побережье — обычно где-то в тундре, так что строить и добывать придётся в условиях суровой зимы и нередко вечной мерзлоты. И тут мы опять видим увеличение капзатрат.

Например, несколько лет назад в Томской области появился Туганский ГОК «Ильменит», который отрабатывает титан-циркониевые пески одноимённого месторождения. Его открыли ещё в СССР, но запустили уже в период существования Новой России. Это один из лучших российских объектов: содержание полезного компонента составляет 40 кг на «куб» — речь идёт о богатых россыпях. Только вот в сопоставимых месторождениях Украины или Казахстана содержание будет уже 200-300 кг на м3.

А ильменитовые россыпи Индии или Юго-Восточной Азии — это уже 600 кг на «куб».
Правда, специалисты Сибирского отделения РАН напомнили, что далеко не всегда российские месторождения содержат бедные руды. Ведь есть же у нас Томтор — объект мирового класса. Это так, но здесь вступают в силу другие ограничения, такие как климат и логистика.

То есть, даже если ресурсы внутри страны есть, в рыночных условиях, то есть без технологической и регуляторной логики, проект добычи и переработки ВТМ будет реализовать очень сложно. Вероятнее всего, мы получим сырьё, которое будет дороже зарубежного.

Дилемма: импортная зависимость против стратегической автономии

Руслан Рафкатович уверен: если оценивать российскую минерально-сырьевую базу в коммерческой логике, развивать её не получится. Так, может быть, и не нужно этим заниматься? Если Бразилия готова поставлять ниобий на экспорт, так имеет смысл там его и купить. Ведь как-то же наша промышленность развивается в последние 30 лет, и даже в нынешних условиях импортная сырьевая база нам доступна. Получается, ехать в тундру необязательно?

Вроде бы всё так, но современные события заставляют задуматься о том, насколько уязвимы наши цепочки поставок. Контролирующие инициативы США работают в две стороны: с одной, нашим металлам труднее попасть на рынок — вспомним тот же титан, который России ещё недавно поставляла на экспорт для нужд авиации. Ну а с другой, мы в любой момент можем остаться без сырья — мы уже знаем, что такое санкционное давление.

Импорт, говорит эксперт, может закрыть дефицит сегодня, но технологического суверенитета завтра он уже не создаст. И да, у нас есть замечательный резерв в виде тех же Томтора и Чуктукона, но наличие объектов само по себе не гарантирует технологической безопасности. И месторождения предстоит не просто освоить — это сырьё должно быть встроено в технологические переделы.

Исторический прецедент: как создавалась урановая промышленность СССР

На самом деле, Россия, а точнее СССР, уже оказывалась в точно такой же ситуации чуть меньше века назад, когда в нашей стране создавалась урановая промышленность. Осознание проблемы пришлось где-то на 1940-е годы, когда ядерные проекты перестали воспринимать как предмет научных измышлений — теперь речь шла об энергетике будущего.

То есть работы в этом направлении шли ещё во время революции: были заседания учёных, появлялись лаборатории, организовывались конференции, но Первый главк, который потом переродился в Минсредмаш, создали только после Великой Отечественной. И именно с 1945 года отсчитывает свою историю российская атомная промышленность.

Для атомного проекта СССР нужен был собственный уран, и именно тогда началась активная геологоразведка. Месторождения были, но качество МСБ оказывалось хуже, чем у мировых лидеров. Сначала в дело пошли объекты Средней Азии, а потом подтянулись Казахстан, Узбекистан, Украина — в тот момент союзные республики. Месторождения на территории собственно РСФСР мы начали осваивать уже позже — часть из них в работе до сих пор.

Прорывным стало внедрение метода скважинного подземного выщелачивания — идея была в том, чтобы улучшить экономику бедных отечественных объектов. И здесь, объединившись, наши геологи и технологи совершили революцию в отрасли: СССР стал мировым лидером по добыче урана. Сегодня этот титул достался Казахстану, где по-прежнему работают с бедными рудами, которые к тому же залегают на большой глубине, — спасает метод СПВ.

Таким же образом добывают 60% российского урана, и на «Хиагде» извлекают больше 1000 тонн в год, а ведь когда-то этот объект казался неподъёмным. Теперь запасы, пригодные для отработки СПВ, в нашей стране заканчиваются, что очень осложняет работу горнорудного дивизиона «Росатом»: сегодня компания ориентирована на то, чтобы обнаружить именно такие объекты.

Таким образом, бедные руды — это не приговор, если геологи и технологи действуют вместе, если обозначен государственный приоритет, подчеркнул Руслан Димухамедов.

Напомним, что до того, как возглавить Соликамский магниевый завод и Ассоциацию РМ и РЗМ, Руслан Рафкатович много лет работал на руководящих должностях предприятий «Росатома», поэтому урановую историю знает изнутри.

Меры господдержки и позиция Минпромторга

Так вот, объясняет эксперт, для развития геологоразведки металлов высоких технологий, их добычи нам нужен вытягивающий спрос и полноценная технологическая цепочка. А от государства отрасль ждёт не столько субсидий, сколько регулирования.

На самом деле, о том же говорил и представитель Минпромторга — начальник отдела развития промышленности редких, редкоземельных, драгоценных металлов и драгоценных камней Департамента металлургии и материалов Игорь Калабский. Он рассказал, что его ведомство вместе с Роснедрами и ВИМС провернуло ту самую работу, которой так ждут в отрасли, — сформировало производственно-сбытовые цепочки, правда, они касаются именно редких и редкоземельных металлов. В них обнаружились «выпавшие» звенья — технологические участки, которых нам не хватает для выстраивания стройной дороги от руды до готовых изделий.

Кроме того, Игорь Сергеевич представил довольно внушительный перечень мер господдержки: в основном это льготное финансирование — компенсация высокой ключевой ставки, займы и налоговые преференции. Но здесь же появился очень интересный пункт — субсидии производителям РМ и РЗМ.

То есть такие компании могут давать скидку своим заказчикам, а государство берётся компенсировать разницу, «чтобы потребители обращали внимание на российскую продукцию, а не китайскую или любую другую». Сейчас этой мерой поддержки могут воспользоваться производители лопаритового и ильменитового концентрата, ферромолибдена, оксида и неодеканоата неодима.

А ещё Минпромторг разработал план по развитию отрасли РМ и РЗМ, включив в него три блока: добычу, металлургию и производство продукции с высокой добавленной стоимостью. Для каждого из них прописаны мероприятия поддержки.

Напомним также, что уже сегодня Роснедра ориентированы в первую очередь на разведку месторождений стратегических дефицитных полезных ископаемых — именно на эти объекты в первую очередь пойдут бюджетные средства, в то время как поиски высоликвидных видов сырья по большей части возьмут на себя недропользователи.

Кажется, это именно то, чего ожидали участники рынка. Но сами они говорят, что это лишь первые из необходимых шагов.

Необходимость якорного заказа и обратного планирования

Чего не хватает для развития отрасли ВТМ? Стратегии, единого целеполагание для всех структур, говорит Руслан Димухамедов. Несмотря на всё вышесказанное, сегодня её у нас нет — существуют только отдельные документы по конкретным отраслям. Нет и того самого якорного заказа — от конечного потребителя к началу цепи.

«Нужно заглядывать на горизонт 10 лет, потому что столько времени, по большому счёту, требуется, чтобы освоить месторождение. И нам нужно понимать, какой спрос будет. Но, если честно, мы боимся туда заглядывать.

Например, мы говорим, что нам нужны беспилотники, производители которых потребляют неодимовые магниты. Сколько штук их будем выпускать? Те 15 тысяч в год, которые зашиты в нацпроект? Или те 7 миллионов штук, которые вроде бы рисуются с точки зрения обеспечения потребностей оборонного комплекса. 15 тысяч или 7 миллионов — сколько нужно?» — привёл пример Руслан Рафкатович.

А ещё эксперт напомнил о танцующих антропоморфных роботах, которые выступали на концерте, посвящённом китайскому новому году. Если машины могут делать выпады и сальто, заниматься боевыми искусствами наравне с живыми мальчишками, на что они ещё способны? Тем более что китайские производители говорят, что смогут выпустить аналогичные модели, но в 10 раз дешевле.

А если мы для себя решим, что вместо того, чтобы готовить специалистов для определённых отраслей или привозить кадры из дружественных стран, стоит выпустить на работу роботов —
сколько-то тысяч или миллионов штук? Сколько ВТМ нам тогда понадобится? Вроде бы фантастика, но, если бы людям в 1940-х годах сказали, сколько урана нужно будет стране к 2040-м, они бы отнеслись к этому сообщению с тем же недоверием.

«А если набраться смелости и заглянуть в будущее, посмотреть на наше целеполагание по роботам, беспилотникам, самолётам, и раскрутить ту цепочку в обратную сторону? Кто будет формировать этот якорный заказ? Какими будут наши требования к локализации? Мы беспилотники будем делать с китайскими двигателями или всё-таки со своими?

А если со своими, там нам нужны заводу по производству этих двигателей. А ещё по выпуску неодимовых магнитов для них и металлического неодима», — подчеркнул г-н Димухамедов, отметив, что Соликамский магниевый завод, где сейчас строится разделительный комплекс, как раз намерен встроиться в эту цепочку.

Здесь же вопрос о ценообразовании. Эксперт подчёркивает: вложения в ВТМ нужно оценивать не по текущей цене сырья, а по стоимости, стратегической значимости и технологическому эффекту готовых изделий. Потому что цены на металлы имеют свойство меняться, причём скачкообразно — вспомним истории с танталом или литием.

А без долгосрочной стратегии отрасль превращается в лотерею: цены взлетели — добыли какой-то объём. Упали — расстроились и свернули проект. Результат, вероятнее всего, будет соответствующий.

Примерно о том же говорил и генеральный директор ООО «Полярный литий» Игорь Демидов. Он обратил внимание на то, что в презентации Минпромторга перечислены виды высокотехнологичной продукции: электромобили, ветрогенераторы и так далее, но нет конкретных цифр.

«Нам бы государево задание: сколько нужно аккумуляторов, сколько магнитов. Потому что стратегии существуют, а чётких планов для недропользователей и геологов нет. И цифры плавают: когда мы начинали литиевый проект, нужно было 100 тыс. тонн, а сейчас потребности упали. А профессионалы понимают, что раскачать месторождение с нудя до промышленного освоения можно лет за пять-семь в лучшем случае, и, когда планы меняются, акционеры начинают задавать вопросы», — отметил Игорь Демидов.

Игорь Калабский ответил на это, что расчёты есть — в конкретных национальных проектах, которые синхронизированы между собой. Но всё же со стороны самих производителей они явно выглядят как разрозненные документы.

Дискуссия об организационной модели развития отрасли

Игорь Демидов также предположил, что, возможно, имеет смысл вообще убрать РЗМ и —
шире — ВТМ с рынка, потому что это «по всем позициям нерыночная история». Участники отрасли вынуждены ходить по замкнутому кругу: Минпромторг — банки — инвесторы.

«Может быть, рассмотреть вопрос создания госкомпании? Нам нужны стратегические виды сырья — мы создаем корпорацию, скажем «Русстратмет». Она берёт все существующие преференции и занимается вопросом, потому что рынка в нём нет», — высказал идею Игорь Демидов.

По его наблюдениям, с 2014 года в России так и не появилось профильных проектов, которые стоило бы называть высоколиквидными.

По словам Игоря Калабского, такого варианта развития событий в планах нет. Он считает, что появление госкорпорации ограничит возможности частных компаний, которые, возможно, захотят работать на внешних рынках. Поэтому представитель Минпромторга сделал акцент на индивидуальном подходе к каждому проекту.

А вот Руслан Димухамедов в этой идее не увидел ничего нелогичного. Эксперт настаивает на том, что отрасли нужно госрегулирование. А вот будет этим заниматься Правительство РФ или некоторая «магакорпорация», это уже следующий вопрос.

Председатель Асооциации РМ и РЗМ ещё раз подчеркнул, что отрасли нужна стратегия, которая синхронизирует действия Минпромторга, Минэнерго, Минэкономразвития, Минфина, Роснедр, а также ключевых компаний-потребителей или производителей. В зале тут же появилась идея добавить в этот список Минобрнауки, ведь та же технология ПСВ сумела изменить расстановку сил в урановой отрасли. Однако Руслан Рафкатович считает, что это уже следующий шаг: если мы начнём раскручивать ту самую цепочку, наука точно получит заказ на разработку технологий.

Текст: Кира Истратова