#подкаст_добывающей
Узнать больше
Свернуть
Развернуть
Угольный кризис — так уже традиционно называют современный период развития отрасли. Эксперты даже говорят, что в таком тяжёлом положении индустрия не была со времён 1990-х. Тогда стартовала масштабная реструктуризация отрасли, которая привела к «взлёту» 2000-х гг. Но сегодня мы опять наблюдаем падение. Почему это случилось?
Потому что снизились цены на ископаемое топливо, из-за санкций мы вынуждены были изменить маршруты поставок, а инфраструктура оказалась к этому не готова… Да нет, говорят эксперты, всё куда сложнее. Современную ситуацию обсудили участники конференции «Уголь», организованной Creon Croup.
Если уж нынешнее положение дел в отрасли сравнивают с тем, что было в 1990-х, имеет смысл заглянуть в историю. Эту задачу взял на себя начальник отдела аналитических исследований и краткосрочного прогнозирования развития угольной промышленности РЭА Минэнерго России Анатолий Рожков.
Итак, вернёмся в первые годы существования Новой России. С 1988 по 1993 гг. был экономический спад. Сокращались и объёмы добычи, и производительность труда, и инвестиции. По информации независимого эксперта Кирилла Родионова, с 1988 по 1998 гг. добыча угля на территории в границах РСФСР снизилась на 46%. По данным Energy Institute, внутренний спрос на ископаемое топливо внутри страны в этот же период упал на 50%, причём не за счёт проблем в угольной генерации — просели другие отрасли, в том числе промышленность.
Выправить ситуацию должна была реструктуризация, которая началась в 1994 г, и этот процесс длился до 2001 г.
«В это время происходит оптимизация шахтного и карьерного фонда. Более 90% убыточных и неперспективных организаций, включая объекты открытой и подземной добычи, ОФ, ШСУ, вспомогательные, машиностроительные организации выводят из эксплуатации», — объясняет г-н Рожков.
Масштаб изменений действительно был огромным: по стране закрыли 188 шахт (из них 44 в Кузбассе) и 15 разрезов. Общая численность персонала сократилась почти на 660 тыс. человек. Людей переселяли из ветхого жилья, перевозили в неугольные регионы, где рабочие места как раз появлялись.
«По данным Всемирного банка, общая занятость в России с 1993 по 2001 годы сократилась на 63%. В эту статистику попадают не только шахтёры, но и работники предприятий, которые находились на балансе шахт и разрезов: пионерских лагерей, домов отдыха и так далее», — уточнил Кирилл Родионов.
И, по всей вероятности, это помогло. С 2000-х объёмы добычи начали расти, отрасль переориентировалась на экспорт, а Россия стала третьей державой мира по количеству проданных тонн. Внутренний спрос в этот период не рос, а даже снижался, но за счёт продаж за рубеж отрасль чувствовала себя хорошо.
В 2018 году мы побили рекорд СССР и достали из недр 445 млн тонн ископаемого топлива, в то время как наши дедушки в 1988 г. добыли 425 млн тонн. (в последнее время отрасль удерживается в районе отметки 440 млн т/г). В эти тучные годы в стране появлялись новые предприятия, мы внедряли передовое оборудование (преимущественно импортное) и занимали шестое место на планете по объёмам добычи, которое и держим до сих пор.
Резкое сокращение занятости, уточняет г-н Родионов, привело к почти двукратному росту производительности труда в период с 1993 по 2001 годы, и в последующие десятилетия этот показатель продолжал увеличиваться, хотя уже не такими темпами.
Ещё один тренд того времени — сокращение государственных субсидий. В начале 1990-х, по информации г-на Родионова, отрасль получала 1% ВВП, а к 2001 году — только 0,1% ВВП.
Ещё одна важная часть реструктуризации — это приватизация: в 1993 году частные компании обеспечивали 5% от объёма добычи угля, а в 2005 г. — уже почти 100%. Кирилл Родионов отмечает, что этот факт как раз и стал драйвером роста производительности, поскольку бизнес-структуры начали бороться за рентабельность.
В этот период о тоже были спады, они совпали с двумя экономическими кризисами, когда снижались и мировые цены. Но угольный рынок цикличен, и показатели восстанавливались. После пандемии случился энергетический кризис, и стоимость ископаемого топлива, напротив, взлетела, и тогда, в 2021 году, наша страна экспортировала максимальный объём угля. А потом наступило наше время.
Вот результаты работы отрасли за 2024 год. В стране работают 55 шахт (из них 39 в Кузбассе) и 145 разрезов. Первые дают 22% от общих объёмов, вторые — 78%. Обогащают полезное ископаемое на 64 ОФ. Численность сотрудников в индустрии стабильна — порядка 150 тыс. человек, а вот средняя заработная плата постепенно растёт.
«В 2024 году угольная отрасль одна из всех промышленных сработала с убытками, которые составили 112,6 млрд рублей. Налоговые поступления тоже сократились до 131 млрд рублей — в предыдущем периоде было 220 млрд. Мы по-прежнему экспортируем больше половины добытого полезного ископаемого — 53%», — рассказал Анатолий Рожков.
В этом свете имеет смысл посмотреть, насколько востребовано наше полезное ископаемое на зарубежных рынках. Хотя в целом ключевой рынок у нас сейчас один — Азия. Обратимся к данным аналитики Центра ценовых индексов «Газпромбанка» и по традиции разделим уголь на коксующийся и энергетический.
Итак, вопрос: а нужны ли нашему крупному азиатскому потребителю — Китаю — импортные коксующиеся марки при условии, что в стране есть собственная добыча? Данные ЦЦИ о внутреннем балансе производства и потребления этого продукта показывают, что даже при снижении второго показателя потребность в «чужом» угле в стране есть — примерно на уровне прошлого года. Связано это с ограниченностью китайской ресурсной базы.
«Тогда почему же цены на этом рынке такие низкие? Есть ответ, который лежит на поверхности: объёмы импорта опережают эту потребность. Эта история началась в 2022 году, излишки накапливались, и в 2024 году мы получили забитые склады», — объяснил директор ЦЦН «Газпромбанка» Евгений Грачёв.
Ещё один интересный момент. Сегодня ключевыми поставщиками коксующегося угля в Китай стали Монголия и Россия: совокупная доля этих стран составляет 75-80%. Но так было не всегда, и ещё в 2019-2020 гг. главную роль играла Австралия, и фактически по ценам, которые давала эта страна, и формировались цены в Китае.
Индия тоже начинает менять подход: в том же 2019 г. она была преимущественно ориентирована на премиальные коксующиеся австралийские угли, а сейчас начала увеличивать долю других марок, и под эту спецификацию уже подходит российское сырьё.
А доля Австралии на этом рынке упала с 70 до 50%, соответственно, позиции других поставщиков, в том числе и наших, укрепились.
«Если взглянуть на карту торговли коксующимся углём, то выделяются несколько основных экспортёров: Австралия, Канада, США, Россия и Монголия. Точки роста, на мой взгляд, — это два последних государства: у них есть проекты и есть желание наращивать объёмы. И оба этих экспортёра оказались запертыми на региональном рынке, где потребность в угле есть, но интересно именно дешёвое сырьё.
А вот если мы посмотрим на страны с морской торговлей: Австралию, Канаду и США, — то там планов по наращиваю экспорта не увидим», — заметил Евгений Грачёв.
На Австралию эксперт обратил особое внимание. Он напомнил, что в стране ввели новую налоговую систему, к тому же здесь существенно возросла себестоимость добычи угля. В этой ситуации представители добывающих компаний начали говорить о том, что при таких вводных развивать ресурсную базу смысла нет.
«Австралийские компании не горят желанием инвестировать в уголь. Себестоимость добычи растёт: чтобы отрабатывать месторождение, им нужно или копать глубже, или идти дальше на континент и осваивать новый бассейн, а это растущее транспортное плечо. Для них вопрос звучит следующим образом: насколько это полезное ископаемое сопоставимо по своей доходности с другими сырьевыми товарами, например медью?
И подобные настроения уже выражаются в цифрах. Объём экспорта металлургического угля из Австралии за 10 лет снизился на 35 млн тонн», — рассказал г-н Грачёв, добавив, что крупнейшие угледобытчики страны уже делают заявления о сокращении персонала.
Таким образом, экспортный потенциал у российского металлургического угля есть. Только вот отыграть его мы прямо сейчас не можем. Из-за неопределённости на рынке покупатели не приобретают сырьё впрок, а вот в период пополнения запасов случается «подскок» цен, и этот эффект мы наблюдали в третьем квартале 2025 года. Но в долгосрочный тренд это явление не превращается.
В нескольких словах обрисуем и положение дел по энергетическому углю. Тут, говорит эксперт ЦЦИ, «ситуация куда более печальная». Относительно неплохо себя чувствует высококалорийное сырьё. У Индии нет собственной ресурсной базы, и часть ТЭС работает только на импортном топливе.
Южнокорейские станции тоже рассчитаны на премиальную продукцию, и страна заинтересована в закупках российского сырья, потому что это выгодно по цене. Ну а уголь калорийностью 5500 востребован в Китае, причём наша продукция дешевле, чем местная и австралийская.
А вот с некалорийным углём всё сложнее. У Индии есть своё топливо, объёмы добычи растут, есть планы по строительству новых ТЭС рядом с месторождениями. Китай тоже стремится переходить на собственное сырьё после снижения внутренних цен, плюс к тому же в стране развиваются ВИЭ. Это бьёт в числе прочего по Индонезии, поэтому она перенаправляет потоки в Юго-Восточную Азию, и в результате здесь растёт конкуренция.
«Таким образом, общий вывод такой: потенциал экспорта есть, но в текущих условиях оказывается очень сложно его реализовать», — подытожил Евгений Грачёв.
Но что же всё-таки случилось? Почему рост сменился спадом и кризисом?
Угольная промышленность в целом развивается циклично, как и экономика в целом, напоминает эксперт Анатолий Рожков. И это очередной виток.
«Почему все вообще говорят про кризис? Если сейчас кризис, что было в 1990-х? И чем тогда занимаются профильные министерства? А они как раз разрабатывают меры, программы, чтобы не было шахтёров, стучащих касками.
Кризиса, слава богу нет, потому что структурно наша угольная промышленность сильна, она конкурентоспособна. Но произошло стечение обстоятельств, которое случается крайне редко: европейское эмбарго, рост стоимости перевозок, укрепление рубля и снижение цен», — отметил заместитель генерального директора ИПЕМ Александр Григорьев.
Он также считает, что ценовое равновесие наступит, правда, не все участники рынка «доживут» до этого. Но причины нынешнего положения дел намного глубже. Анатолий Рожков полагает, что искать предпосылки надо в тех самых тучных временах 2010-х годов. В тот период отрасль получила доступ к кредитам иностранных банков и начала закупать импортное оборудование.
Оно отличалось высокой производительностью, но вот обратная сторона медали: сегодня 78% техники, которая работает в индустрии, — зарубежная. В стране не производят ключевые машины: для «подземки» это очистные комбайны, а для карьеров — гидравлические экскаваторы. И по ним мы имеем стопроцентную импортозависимость.
Сегодня приобретённая американская и японская техника приходит в негодность, как сказал спикер, «доработались до ручки — когда-то это должно было произойти». Поскольку отечественной альтернативы нет, выбывших «железных коней» предприятия меняют на машины из «дружественных» стран, преимущественно из Китая.
Заработная плата в отрасли растёт, причём опережая увеличение производительности труда. Серьёзных инноваций в процессе добычи не появилось, подчёркивает Анатолий Рожков: безлюдных шахт у нас нет, работающих беспилотных самосвалов — два на страну.
«А горно-геологические условия ухудшаются, себестоимость добычи растёт. Если не углубляться во внутренние и внешние проблемы, то можно сказать, что она растёт быстрее, чем цены на уголь. Так что их повышение нас не спасёт — нужно кардинально менять технологии», — уверен эксперт.
Поимо цен, причиной угольного кризиса обычно называют логистические трудности: теперь наши основные потребители находятся на востоке, а угледобытчики и железнодорожники не успели «развернуться». Но Анатолий Рожков отметил, что новые центры отрасли естественным образом формируются как раз в правильном месте: в Якутии, на Дальнем Востоке.
«То есть приближение производителей к основным рынкам сбыта всё-таки происходит, и пространственное развитие продолжает смещаться в сторону востока», — подчеркнул эксперт.
Кроме того, угольная отрасль, как мы говорили, приобрела экспортно ориентированный характер. А этот факт сегодня тоже создаёт сложности. Основатель и глава Creon Group Фарес Кильзие отметил, что цены, на самом деле, не упали, а «вернулись к многолетней норме».
В отрасли наметился долгосрочный тренд на стабилизацию стоимости ископаемого топлива, и в этих условиях доступ к самым выгодным морским перевозкам станет определяющим при выборе поставщика. Для Кузбасса, Красноярского края и Хакасии это не самая радостная новость.
В 2000-х годах рост отрасли во многом был связан с результатами реструктуризации, но к тому же индустрия поймала попутный ветер в виде резкого роста спроса со стороны АТР. Их доля в мире в период с 2000 по 2024 гг. выросла с 49 до 83%.
«На мой взгляд, даже без санкций российская угольная отрасль всё равно пришла бы в современное состояние, разве что переход мог бы быть более плавным», — рассуждает Кирилл Родионов.
Почему? Да потому что глобальный спрос на уголь в последнее время снижается. Анатолий Рожков обратил внимание на совершенствование металлургических процессов и развитие бескоксовых технологий, хотя этот тренд ещё только обозначился. А вот с энергетическим углём перемены на рынке более очевидны: это отметили и Кирилл Родионов, и Фарес Кильзие.
Главный мировой потребитель энергии, Китай, сегодня стал ещё и лидером по темпам ввода ветровых и солнечных электростанций, и уже сейчас этот фактор влияет на спрос на уголь.
«Если в 1990-2000 годы свыше 75% прироста электроэнергии в Поднебесной обеспечивали угольные станции, то в 2024 году их доля снизилась до 15%, а 80% пришлось на ВИЭ. К тому же у Китая очень мощная программа по строительству атомных мощностей, и 40% возводимых в мире реакторов приходится на эту страну», — поделился цифрами Кирилл Родионов.
В то же время в Индии случился ренессанс «мирного атома»: за последние 10 лет, говорит Фарес Кильзие, темп ввода угольных ТЭЦ снизился в 4 раза.
К тому же Китай инвестирует в собственную добычу угля и уже сегодня в одиночку извлекает из недр столько же миллионов тонн, сколько все остальные страны, вместе взятые. И это никак не мешает развитию «зелёной» энергетики. Страна и сама может превратиться в мощного экспортёра ископаемого топлива: по данным таможенной статистики Китая, в 2024 году из государства вывезли 6,7 млн тонн, а это самый высокий показатель со времён ковида.
Плюс к тому у нас появились конкуренты: наши страны-соседи тоже становятся поставщиками угля, причём продают его нашим же партнёрам. Например, Монголия поставила в Китай большие объёмы коксующегося угля, что стало возможно в числе прочего благодаря развитию транспортной инфраструктуры. Выше мы приводили данные, где объёмы России и Монголии считались совместно, но де-факто это наш конкурент.
«Монголия, конечно же, ограничивает потенциал нашего экспорта. Доля этой страны в импорте коксующегося угля в Китай выросла с 33% в 2000 году до 47% в 2024. Действительно, покупатель здесь может диктовать цену, поскольку КНР — единственный потребитель, но для нас важен факт поставок», — отметил Кирилл Родионов.
Могут выйти на этот рынок и другие игроки из Центральной Азии, например Афганистан. Нарастить экспорт наверняка захочет США: не зря же г-н Трамп «нападает» на солнечную и ветряную энергию. В общем, в одной точке сошлись множество факторов. В связи с этим российская угольная отрасль нуждается в глобальной перестройке, которую мы сегодня называем «угольным манёвром 2.0», подчеркнул Фарес Кильзие.
«Наверху» о проблемах угольщиков знают, есть и целый перечень мер поддержки. О них рассказал Анатолий Рожков.
Программа реструктуризации отрасли продолжается, в 2024 году стартовал третий её этап, который предполагает затраты в 15 954 млн рублей. Из них большую часть предоставят федеральный и областной бюджеты, а также инвесторы, меньшая финансовая нагрузка ляжет на собственников шахт. Программа предполагает те же меры, что и прежде, то есть поэтапную ликвидацию убыточных шахт в Прокопьевске, Киселёвске и Анжеро-Судженске и переселение жителей. Завершить этот этап предполагается в следующем году.
Ещё одно направление господдержки связано с инновационными проектами. В стране действует КНТП «Чистый уголь — зелёный Кузбасс», осуществляется программа по принципам ГЧП. Заявлены 15 проектов, реализованы они должны быть до 2026 года, когда завершится третий и последний этап. Сейчас идёт второй, который предполагает создание пилотов.
Продолжают действовать Территории опережающего социально-экономического развития, предприятия которых получают поддержку и налоговые льготы. Работают три ТОСЭР: «Чукотка» (месторождение Фандюшкинское поле и реконструкция порта Беринговский), «Бурятия» (месторождение Окино-Ключевское) и «Южная Якутия» (ГОКи «Денисовский» и «Инаглинский»). Кроме того, в формате ГЧП осваивают Сырадасайское угольное месторождение коксующихся углей и строят морской порт «Енисей» на Таймыре.
Также государство возмещает НДПИ тем предприятиям, которые реализуют проекты, направленные на повышение производительности и экологической безопасности. В прошлом году размер такого вычета составил 5,2 млрд рублей.
Восточный полигон РЖД — ещё один проект, призванный помочь угольщикам. О нём много говорят и на него возлагают большие надежды. Дело движется, но не так быстро, как хотелось бы. Реконструкция БАМа и Транссиба до сих пор идёт.
В тестовом режиме заработала Эльгинская железная дорога, которая должна частично разгрузить Восточный полигон — снизить объёмы перевозок по нему на 50 млн. т/г. Теоретически это должно открыть дополнительные возможности для угольных предприятий Кузбасса и Хакасии, которые смогут вывезти дополнительные объёмы. Правда, по новой дороге едет заметно меньше груза.
В целом на государственном уровне есть планы по существенному увеличению добычи угля: в целевом сценарии Энергетической стратегии РФ на период до 2050 года указаны такие цифры: 662 млн т/г добытого угля, 350 млн тонн экспортных поставок и доля России на мировом рынке 25-27%.
Прямо сейчас же, то есть уже в этом году, правительство приняло постановления, которые предполагают поддержку проблемных предприятий в виде отсрочки по уплате налогов. Заявки, по данным РЭА, подали 130 компаний, и 44 уже получили поддержку.
Если все прочие пункты плана, даже нашумевший Восточный полигон, вопросов у участников форума не вызвали, то упоминание о господдержке убыточных предприятий запустило полноценную дискуссию.
«В условиях мировой трансформации отрасли точечные и локальные субсидии не могут быть долго- и даже краткосрочным решением. Они позволят получателям продавать уголь чуть выше издержек. С другой стороны, эти льготы отвлекают финансовые ресурсы, которые можно было бы направить на решение вопросов переселения и развития инфраструктуры для транспортировки всех видов полезных ископаемых. Подчеркну, что угольная отрасль — это часть горнорудной промышленности России, и нельзя её рассматривать в отрыве от целого», — настаивает Фарес Кильзие.
Мысль главы Creon Group понятна: зачем поддерживать на плаву эти 130 предприятий, если большая часть из них — это мелкие компании, которые через несколько лет всё равно обанкротятся?
Заместитель директора Института проблем естественных монополий Владимир Савчук сразу уточнил, что поддержку могут получить вовсе не все желающие. Работает комиссия Минфина, которая проверяет заявителя на соответствие критериям, один из которых — это возможность прибыльной работы в будущем.
К тому же, говорит Анатолий Рожков, помимо производственных и экономических вопросов, есть ещё и социальные. Отсрочки по налогам дают собственникам предприятий время как-то решить вопрос с этими активами. В России до сих пор существует 31 угольный моногород.
Эксперт РЭА привёл в пример одну из шахт в Кузбассе, которая получила финансовую помощь от государства. Это как раз то предприятие, которое вряд ли выберется: горно-геологические условия в руднике ухудшились, оборудование изношено, но это градообразующее производство.
«Поэтому пока государство и поддерживает эти предприятия, даёт им время до 2030 года. Дальше посмотрим, что будет. Если ничего не изменится, придётся, видимо, принимать кардинальные меры», — объяснил г-н Рожков.
В целом же эксперт согласился с тем, что часть предприятий в перспективе просто перестанут существовать. Людей уже выводят из отрасли, например, с начала текущего в Кузбассе сократили порядка 3000 сотрудников: они ушли по собственному желанию или же их перевели на более эффективные предприятия.
К тому же Программа развития угольной промышленности РФ на период до 2035 года включает три сценария, и первый из них предусматривает так называемое управляемое сжатие, то есть консолидацию рынка.
«Я рассказывал об убытках угольной отрасли. А кто их генерирует? В первую очередь мелкие предприятия. А следом за ними и крупные начинают подавать заявки на оказание государственной поддержки. И вот эти маленькие предприятия, скорее всего, будут поглощены или просто уйдут с рынка, потому что не выдержат конкуренции. Это нормальный процесс», — отметил Анатолий Рожков.
А ещё эксперт рассказал, что сейчас Минэнерго собирает информацию о предприятиях «угольного центра России», чтобы актуализировать ту самую программу развития отрасли до 2035 года, потому что «основная проблема у нас — это Кузбасс, там экологическая нагрузка просто неимоверная».
«Если мы посмотрим на любые показатели по объёмам выбросов, то 90% будет приходиться на деятельность угледобывающих предприятий из этого региона. И в целом я думаю, что Кузбасс уже достиг пика своей добычи, предложений о закладке новых шахт оттуда не поступает. К тому же ему очень „не повезло” географически: до портов ехать 5 тыс. км что в одну сторону, что в другую. Это значит, здешние компании ожидает вечная война за тарифы с железнодорожниками», — сказал спикер.
Кирилл Родионов также согласился с тем, что субсидии или налоговые послабления в долгосрочной перспективе проблем российской угольной отрасли не решат.
«Нужны меры по сокращению логистических издержек. Это возможно в том числе и за счёт смещения угледобычи на восток. И регуляторам придётся закрывать нерентабельные предприятия, поэтапно отказываться от подземной добычи, переселять шахтёров и их семьи в регионы с более высоким потенциалом экономического роста.
Хорошая новость в том, что текущая трансформация будет более простой, чем в 1990-х. Сокращение занятых в отрасли происходило в течение последних двух десятилетий. Подземная добыча также сдаёт позиции, а открытая — набирает.
К тому же в 1990-х Россия вынуждена была привлекать иностранные кредиты для реструктуризации, были очень большие проблемы с бюджетом. Сейчас они тоже есть, но средств для финансирования переезда шахтёров в другие регионы должно быть достаточно», — считает эксперт.
Итак, если прямая финансовая помощь — это путь бесперспективный, то какие же меры реально могут помочь индустрии? Ведь 662 млн тонн в 2050 году мы должны будем добывать, во всяком случае, планы такие есть.
Анатолий Рожков считает, что сегодня экспортно ориентированная парадигма просто-напросто изжила себя, поэтому здесь нужно смотреть в корень и менять целевого потребителя. И в связи с этим нужно развивать внутренний рынок.
Только вот зачем нам внутри страны столько ископаемого топлива? Ещё несколько лет назад все рассчитывали на массовое развитие углехимии, но сегодня всё чаще звучат скептические комментарии. Расчёты Creon Group показывают, что эти проекты не «взлетают». К тем же выводам пришли и аналитики «IAS Инжиниринг и консалтинг»: практически все варианты оказываются нерентабельными. Если в Ростовской области ещё есть какие-то шансы, то в Кузбассе прибыльным не будет ни один вариант.
«Основной потребитель внутри страны — это энергетика, на втором месте стабильно находится металлургия. ВИЭ у нас фактически нет, и вряд ли они будут, значит, чтобы росло потребление угля, да ещё и с минимальными углеродными выбросами, необходима коренная модернизация всей системы. Да, у нас есть Сибирь и Дальний Восток, где роль угля высока — на нём строится 70-75% генерации. Как пойдут дела дальше, будет зависеть от программы газификации», — рассуждает эксперт РЭА.
Конкуренцию угля и газа считает ключевым вопросом и Александр Григорьев. Он напомнил, что та стагнация внутреннего спроса, которую мы наблюдаем, уходит корнями «в древнейшие» времена, в 1985 год, когда было принято решение о «газовой паузе».
«Небольшой исторический экскурс. Идея была такая: мы берём дешёвый газ из только что открытых месторождений в Западной Сибири и временно переводим ТЭС в Центральной России на него. Также строим атомные станции.
А параллельно модернизируем объекты угольной энергетики и промышленности. И всё было бы хорошо, если бы СССР не распался. И остались мы с тем, что есть: с половиной страны, которая топится дешёвым газом. Слава Богу, Кузбасс и Сибирь перевести не успели», — рассказал г-н Григорьев.
Вот и получилась у нас карта России, поделённая на газовый запад и угольный восток, где ископаемое топливо держит позиции, потому что остаётся конкурентоспособным. Но, если на эти территории придёт газовая труба, углю тут места не останется.
Но эксперт ИПЕМ считает, что перспективы роста угольной генерации в России всё-таки есть, они связаны с увеличением энергопотребления в тех регионах, где этот вид топлива является основным сейчас: на Юге, в Сибири и на Дальнем Востоке.
В своих прогнозах специалист опирается на Генсхему-2042, где заложен рост угольной генерации до 2030 года, а потом предполагается снижение, «но до этого времени ещё нужно дожить». Второй источник — это Энегостратегия-2050, в которой есть пять сценариев, и большинство из них предполагают увеличение поставок угля на внутренний рынок
Это одна сторона медали. Вторая — это очень высокая себестоимость добычи, о чём мы уже говорили выше. Это означает, что для дальнейшего развития отрасли нужно радикально менять технологии. Ведь добывает же Китай почти 5 млрд тонн в год, причём здесь работает в числе прочего и большое количество шахт.
Однако Поднебесной всё же удалось запустить безлюдные горные выработки, а это, по сути, революция — трансформация угольной промышленности. Получается, это тот путь, который ожидает и нас, если мы хотим сохранить и даже развить угольную отрасль внутри страны.
Текст: Кира Истратова
Спасибо!
Теперь редакторы в курсе.